СтавкаЖаворонкова

Осенью 1941-го сделать такую ставку мог либо безумец, либо человек, который видел дальше остальных.

К Туле катилась 2-я танковая армия Гудериана — остриё немецкого наступления на Москву с юга. В штабах считали танки: по разным донесениям, у Гудериана под Тулой было до четырёхсот машин. Город прикрывать было почти нечем. И вот в эти дни, когда взрослые люди вполголоса обсуждали, куда отходить, первый секретарь Тульского обкома партии Василий Жаворонков, услышав про эти четыреста танков, сказал фразу, которую потом вспоминали годами.

Это не было бравадой человека, не понимавшего обстановки. Жаворонков понимал её лучше многих — именно он через несколько дней подпишет в Москву шифровку о том, что защищать город, по сути, некому. Он знал цену словам. И всё равно сказал: драпанут. Не «удержимся», не «попробуем» — а прямо, грубовато, по-мужски: побегут. Весь этот спецпроект — про то, чем такая уверенность оборачивается на войне и почему через полтора месяца она слово в слово сбылась.

Сам Жаворонков был из тех, кого война застаёт не за красивыми речами, а за работой. Родился в 1906 году в крестьянской семье на русском Севере, пахал землю, как отец, потом выучился, окончил в Москве горный институт. В Тулу его прислали перед самой войной: с 1938 года он возглавлял обком. Оружейный край, заводы, за которые отвечаешь головой, — и тут к твоему городу выходят немецкие танки. Отступить было бы объяснимо. Он решил иначе.

Чтобы оценить эту ставку, нужно понять, с чем Жаворонков её делал. А делал он её почти с пустыми руками.

19 октября из Тулы в Москву, лично Сталину, ушла шифровка за подписью Жаворонкова и председателя облисполкома Чмутова. В ней чёрным по белому было сказано страшное: в городе не осталось воинских частей, только бригада войск НКВД у заводов. Между немецкими танками и Тулой стояли, по сути, сами туляки — рабочие, старики, мальчишки.

И вот тут Жаворонков показал, чего он стоит как организатор. Ещё 16 октября городской партактив, где он выступал с докладом, принял резолюцию с клятвой, ставшей потом формулой всей обороны: …никогда Тулу врагу не отдадим. А 22 октября был создан Тульский городской комитет обороны — и Жаворонков встал во главе. Это была не почётная должность. Комитет сосредоточил в одних руках всё: партию, армию, заводы, милицию, снабжение, эвакуацию. В осаждённом городе он стал, по сути, единоличной властью, отвечающей за каждое решение — и за каждую ошибку.

23 октября из добровольцев, истребительных батальонов и заводских собрали Тульский рабочий полк — около полутора тысяч человек, которые ещё вчера стояли у станков, а теперь брали винтовку. Город рыл противотанковые рвы в полный рост, тянул колючую проволоку, валил столбы, варил из рельсов ежи, закладывал мешками с песком улицы. Жаворонков вникал не только в партийные бумаги — в военные дела, в устойчивость позиций, в то, выдержит ли вот этот рубеж. По воспоминаниям тех, кто был рядом, он не допускал даже разговоров о возможной сдаче города. Ставка была сделана, и отыгрывать назад он не собирался.

Первую проверку ставка прошла почти сразу — и жёстко.

29 октября немцы заняли Ясную Поляну и завод на Косой Горе — это уже окраина, четыре километра до центра. А наутро, 30 октября, Гудериан ударил в лоб: танки пошли на Рогожинский посёлок, на южную окраину Тулы. По ним в упор, на прямой наводке, ударили зенитчики — огромные зенитные пушки, созданные бить по самолётам, разворачивали стволы к земле и жгли танки в борт и под гусеницу. К полудню на юге стояла стена чёрного дыма: немецкие танки горели десятками. Лобовой штурм захлебнулся.

Город устоял. И ставка Жаворонкова из безумной стала выглядеть расчётливой: раз Тулу не взяли сходу, не возьмут и дальше — если выдержат люди. За своих — за туляков, за рабочий полк, за стариков на рвах — Жаворонков ручался. Тревожился он о другом: о регулярных частях, об армии, которой ещё предстояло подойти и закрепиться. Город он уже поднял — оставалось дождаться, пока подтянется фронт.

Лбом Тулу взять не вышло. И тогда Гудериан стал заходить сбоку.

В ноябре ударили те самые морозы сорок первого. А немец пошёл в обход — справа, с востока, замыкая клещи вокруг города. Названия падали одно за другим: Дедилово, Узловая, Сталиногорск, Венёв. К концу месяца Тула сидела в полукольце, и держалась одна ниточка на север, на Москву. 27 ноября под Каширой по прорвавшимся немцам ударил конный корпус генерала Белова — и обход захлебнулся так же, как до того лобовой штурм.

В эти же дни, 22 ноября, командовать 50-й армией прибыл генерал Болдин. Поздно вечером, на заседании комитета обороны, Жаворонков сказал ему то, в чём за месяц не усомнился ни разу.

А город в эти недели не встал. Оружейные заводы — под бомбёжками, с выбитыми стёклами, на морозе — чинили пушки и пулемёты, точили снаряды; за считаные дни из заводских цехов вышел бронепоезд. Половину станков к тому времени уже вывезли на Урал, но то, что осталось, работало за десятерых. Всем этим — эвакуацией, ремонтом, снабжением, обороной — рулил комитет Жаворонкова. Когда враг подступил к Сталиногорску, он в ночь на 20 ноября лично принял решение город не оставлять. Его ставка держалась не на удаче, а на том, что Тулу он успел собрать в кулак раньше, чем подошёл враг.

Самое важное, что происходило в эти дни, — то, чего не было видно с тульских крыш. Гудериан увяз. Он бросал под Тулу танки, терял время и машины, обтекал город с востока — и всё без толку. А время работало против него: под Москвой уже сосредотачивались советские резервы. Город, который должен был стать для немцев воротами на Москву с юга, стал пробкой, о которую они разбили кулак. Ставка подходила к развязке.

А потом случилось ровно то, что он обещал.

5 декабря 2-я танковая армия Гудериана получила приказ перейти к обороне — наступление на Тулу выдохлось. А 6 декабря из-под Москвы покатилось советское контрнаступление — и Тула, осаждённая, полуокружённая, вдруг оказалась не последним рубежом, а краем, откуда немца погнали назад. Конники Белова ударили от Каширы, армия Голикова — от Михайлова. 8 декабря поднялась и 50-я армия — вся, по фронту, — и двинулась вперёд, тесня немца за Упу. Освободили Сталиногорск, освободили Ясную Поляну, где почти два месяца стоял чужой сапог, потом Щёкино, Плавск, Богородицк.

В ночь на 13 декабря страна узнала: план окружения Москвы с юга провалился. А «Комсомольская правда» вышла с двумя словами через всю полосу — Тула выстояла. Гудериан, остриё немецкого удара, покатился от города на юго-запад, бросая технику в снегу. Они драпали. В точности, слово в слово, как сказал Жаворонков полтора месяца назад, глядя на донесение про четыреста танков.

Вот что стоит понять в этой истории — и ради чего мы её рассказываем. Ставка Жаворонкова не была гаданием. На войне уверенность командира — это тоже оружие, не хуже зенитки на прямой наводке. Если первый человек в городе не допускает мысли о сдаче, за ним не допускает её и завод, и рабочий полк, и старуха с лопатой на рву. Жаворонков не знал наверняка, что немцы побегут. Но он сделал всё, чтобы город дожил до того дня, когда они побегут, — и этого хватило. Прогноз сбывается не сам собой. Его исполняют те, кто в него поверил.

Человека, который удержал Тулу, страна наградила не сразу.

После обороны Жаворонков ещё поднимал из руин разорённую область — немец сжёг по тульской земле сотни деревень, тысячу школ, угнал людей и скот. Потом его карьера пошла дальше, уже в масштабах страны, на крупных государственных постах. Он прожил долгую жизнь и умер в 1987 году в Москве.

А Тула своё звание получила в декабре 1976-го: за мужество и стойкость защитников, за те недели, что заслонили Москву с юга, городу дали звание «Город-герой». Звезду Героя Советского Союза — лично Жаворонкову, за организацию обороны Тулы — ему вручили лишь 18 января 1977 года, через тридцать пять лет после той осени. Награда нашла его на склоне жизни, когда большинство тех, кто стоял с ним на рвах и у станков, уже не могли её увидеть.

Сегодня в Туле есть улица Жаворонкова. Большинство тех, кто по ней ходит, вряд ли вспомнят, кто это. А ведь это тот самый человек, который осенью сорок первого, когда к городу шли четыреста танков, не стал считать, во сколько дней Тулу сдадут, — а сказал, что немцы побегут. И оказался прав. На войне это и называется — держать слово: сначала за весь город, а потом перед всей страной.

Мы ещё будем свидетелями, как они драпанут. Он был свидетелем. И мы — через него.