ОборонаТулы

Мне было пятнадцать, и на войну меня не брали.

Я помню тот октябрь до мелочи. Небо над Тулой висело низкое, сырое, цвета старого олова, и с него не переставая сыпалась не то морось, не то мелкий колючий дождь, от которого шинели взрослых пахли мокрой псиной и махоркой. Днём город ещё жил — гремели трамваи, дымили трубы, в очередях у булочной переминались бабы, — а к вечеру всё гасло. Тула куталась в затемнение, окна крест-накрест заклеивали бумажными полосами, и чёрная тарелка репродуктора на углу говорила чужим, ровным голосом такие слова, от которых у матери каменело лицо: «оставили», «отошли на новые рубежи».

С юга, с Косой Горы, всё чаще доносило. Сначала думали — гром. Потом поняли: это не гром. Что-то тяжёлое ворочалось там, за краем города, под самой землёй, и с каждым днём подходило ближе. Взрослые говорили про немца вполголоса, будто он и вправду мог услышать через стену, через все эти вёрсты слякоти и облетевших садов.

Отца забрали в первую же неделю — не в армию, в рабочий полк, тот самый, что собрали из наших же, заводских, из истребительных батальонов. Он ушёл в своей же телогрейке, только с винтовкой, и на прощание не сказал ничего геройского, просто положил мне руку на затылок, тяжело, как кладут, когда не уверены, что вернутся. Мать не плакала при нём. Заплакала потом, ночью, тихо, чтоб я не слышал. Я слышал.

Через день я пошёл следом. Меня трясло — не от страха, от решимости, какая бывает только в пятнадцать, когда весь мир кажется простым. Командир, немолодой, с серым от недосыпа лицом, посмотрел на меня так, как смотрят на щенка, забредшего в строй. «Домой, — сказал. — Тут не игра». А я стоял и повторял, что если не возьмёт — уйду к партизанам, в леса, один. Не знаю, что он во мне разглядел. Может, себя мальчишкой. Он не прогнал. Но и винтовку не дал. Дал большие кузнечные клещи и ящик с песком и отправил на крыши. «Твой фронт — там, наверху», — сказал. Я обиделся тогда до слёз. А зря.

Моей войной стали крыши. По ночам с них была видна вся Тула — тёмная, вымершая, без единого огонька, только кое-где вспыхивал и гас синий фонарик патруля. И в этой темноте было что-то жуткое и родное одновременно: вот кремль, вот заводские корпуса, вот наша улица — всё моё, всё спит, всё доверилось таким, как я. А потом небо распарывали осветительные ракеты — повисали, качаясь на парашютиках, заливая город мертвенным белым светом, — и с гулом заходили самолёты, и на крыши, шипя и рассыпая искры, сыпались зажигалки.

Первую я едва не упустил. Она упала в трёх шагах, зашипела, как разъярённая кошка, и брызнула таким слепящим огнём, что я на миг оцепенел. Руки не слушались. Потом я всё-таки схватил её клещами — она рвалась, плевалась, — и сунул в песок, и держал, держал, пока не погасла, и сердце колотилось где-то в горле. В ту первую ночь у меня тряслись руки до самого рассвета. К третьей ночи — уже нет. Человек ко всему привыкает. Даже мальчишка. Особенно мальчишка.

Тула не стала ждать, пока её спасут. Она взяла лопаты.

Я никогда — ни до, ни после — не видел, чтобы весь город разом вышел на улицу с одной работой. С рассвета, ещё в темноте, по мостовым тянулись люди: бабы в платках поверх пальто, старики, замотанные шарфами, девчонки из старших классов, инвалиды с прошлой войны. Шли молча, с лопатами, кирками, ломами на плече, и в этом молчании было больше, чем в любых речах. Копали рвы — широкие, в рост человека, чтобы не прошёл танк. Тянули колючую проволоку, от которой к вечеру рукавицы превращались в лохмотья. Валили телеграфные столбы, свозили откуда-то рельсы и варили из них ежи — уродливые железные звёзды, которые ставили поперёк улиц.

Меня днём определяли на баррикады, на Коммунаров — главную нашу улицу. Мы таскали мешки с землёй и песком, закладывали ими проёмы между домами, набивали простенки, заваливали витрины магазинов, где ещё недавно светились вывески. К полудню снег пошёл всерьёз — мокрый, тяжёлый, он лип к лицу, таял за воротником, превращал землю под ногами в чёрную жижу, в которой вязли и люди, и телеги. Пальцы деревенели так, что я переставал их чувствовать, и мешок выскальзывал, и его подхватывал сосед — здоровенный молчаливый дядька из литейки, — и мы тащили дальше. Спину ломило, ладони горели содранными в кровь мозолями. Но никто не жаловался. Одна старуха, разгибаясь, сказала будто сама себе: «Пущай приходит. За каждый дом драться будем». И никто не засмеялся над этими словами, хотя в другое время, может, и посмеялись бы над старухой с лопатой против танков.

Тогда я не знал, до чего тонка была та ниточка, на которой висел весь город. Я думал — нас много, мы сильные, мы отобьёмся. Уже потом, много лет спустя, я прочитал, что в те самые дни из Тулы ушла шифровка — в Москву, самому Сталину, — и в ней чёрным по белому было сказано страшное: в городе не осталось воинских частей, только бригада НКВД у заводов. Мы копали рвы и таскали мешки, заслоняя собой пустоту. Между немцем и нашими домами стояли, по сути, только мы сами — рабочие, старики, мальчишки с крыш. И, знаете, теперь, когда я это понимаю, я горжусь тем октябрём больше, чем всем, что было потом.

29 октября он встал у самого города.

Весть пришла быстрая и злая, от неё будто похолодело внутри сильнее, чем от снега: немец занял Ясную Поляну — усадьбу Толстого, куда нас водили ещё детьми, — и завод на Косой Горе. Косая Гора — это же наша окраина, до неё рукой подать, километра четыре до центра, час пешком в мирное время. Я стоял на крыше в то утро и впервые увидел не зарево далёкого боя, а близкий, приземистый дым — там, на юге, за последними домами. Он поднимался ровными столбами в стылое, выбеленное морозом небо, и от этого ровного спокойствия дыма делалось особенно жутко.

А наутро, 30-го, началось.

Я не был в том бою — мой фронт был на крышах, — но я слышал его весь, от первого до последнего залпа, и этот звук остался во мне на всю жизнь. Сначала — тяжёлый, утробный лязг, от которого дрожали стёкла в уцелевших рамах: танки. Они шли на Рогожинский посёлок, на нашу окраину, из-за Косой Горы. А по ним — я узнал это позже, но грохот запомнил сразу — в упор, на прямой наводке, ударили зенитчики. Огромные зенитные пушки, те, что созданы бить по самолётам высоко в небе, разворачивали свои длинные стволы к земле и жгли танки в лоб, как из них никто и не думал стрелять. Каждый выстрел бил по ушам даже за версту. Между залпами доносились короткие, злые очереди и — совсем уж невозможное в этом аду — человеческий голос: командир кричал своим сквозь грохот, и слова его передавали потом из уст в уста по всему городу: «Смелее! Приготовьте гранаты, ближе подпускайте танки!»

Ближе подпускайте. Я тогда не понимал, как это — самому, руками, с бутылкой и гранатой, ждать, пока эта ревущая железная гора подойдёт вплотную. Теперь понимаю: иначе было нельзя. Броню в лоб не всякий снаряд брал, а вот в упор, в борт, под гусеницу — брал.

К полудню на юге стояла сплошная стена чёрного дыма — горели немецкие танки. Их подбили десятками. Мороз к тому часу окреп, воздух стал звонким, и в этом звонком воздухе особенно тяжело висела гарь — маслянистая, едкая, от неё першило в горле даже на крыше. Я стоял, вцепившись в свои дурацкие клещи, и меня колотило — уже не только от холода. Было страшно. И было — стыдно признаться — какое-то яростное, злое ликование: не пустили. За нами была Тула. А в Ясной Поляне, в толстовском доме, топтался чужой сапог — и от одной этой мысли хотелось выть.

Про комиссара нашего, Григория Антоновича Агеева, я должен рассказать отдельно — потому что если и был у той обороны человек, в котором она вся уместилась, то это он.

Я не знал его близко. Куда мне, мальчишке с крыши, до комиссара полка. Но лицо его помню — усталое, немолодое, с глубокими складками у рта, лицо человека, который много работал руками и мало спал. Он был из угольщиков, из наших подмосковных шахт, а перед тем как прийти к нам комиссаром, командовал партизанским отрядом где-то под Черепетью, в лесах. В полк он попал за считаные дни до боёв и в самое пекло пошёл, можно сказать, на второй день в новой должности — даже толком не успев запомнить всех по именам.

То, что случилось 30 октября под Рогожинским, я собирал потом по кускам — из обрывков рассказов бойцов, что приходили с окраины серые, оглохшие, с чужими глазами. Танки прижали наших к земле, к мёрзлым буграм, и головы было не поднять — пулемёты хлестали по всему открытому полю. А на этом поле остались раненые. Лежали и звали. И был приказ — разумный, страшный приказ: ждать темноты, раньше не соваться, положишь ещё людей.

Комиссар не стал ждать темноты. Он пополз сам.

Вытащил одного — на себе, по грязи, под очередями. Отдышался и пополз обратно. Вытащил второго. Потом третьего. Бойцы рассказывали — семь раз ходил он в это пекло, семь раз возвращался, волоча на себе человека, и всякий раз казалось, что уж теперь-то не доползёт. На восьмой не дополз. Его срезало пулемётной очередью — где-то около пяти часов пополудни, когда уже смеркалось, когда над Тулой ложились ранние, синие, стылые октябрьские сумерки.

Ему было тридцать девять лет.

Я узнал об этом вечером и, помню, ушёл на свою крышу раньше времени, чтобы никто не видел. Мне было пятнадцать, я считал себя почти взрослым, я уже трое суток не боялся зажигалок — а тут стоял и ревел, беззвучно, зло, размазывая слёзы застывшими пальцами. Не только от горя. От чего-то большего, чему я тогда ещё не знал названия. Теперь знаю. Пока в городе есть такие, как он — которые лезут в огонь за чужого, восемь раз, зная, чем кончится, — этот город нельзя взять. Можно сжечь, можно завалить телами, но взять — нельзя.

Звезду Героя ему дали много позже, уже после Победы, посмертно. А тогда у нас не было ни времени, ни слов для наград. Была только эта тихая, страшная уверенность, которую он оставил нам вместо себя. Много лет спустя часть наших выбьет немца из того самого Рогожинского посёлка. Я всегда думал, что дрались они и за него тоже.

Лобом Тулу взять не вышло. И тогда немец стал заходить сбоку.

В ноябре ударили настоящие морозы — тот самый сорок первый, о котором потом столько говорили. Снег уже не таял, лежал плотно, скрипел под валенками, а у кого валенок не было — под мёрзлыми ботинками, обмотанными тряпьём. По утрам изо рта валил пар, вода в вёдрах бралась коркой, и город весь будто съёжился, поседел, ушёл в себя. Есть было нечего — карточки, очереди затемно, жидкая похлёбка, мёрзлая картошка. Я всё время хотел есть и всё время хотел спать, и научился делать и то и другое стоя, привалившись к стене.

А немец шёл в обход — справа, с востока. Названия долетали до нас одно за другим, и каждое отзывалось холодком: Дедилово, Узловая, Сталиногорск, Венёв. Он замыкал кольцо, тянул свои клещи вокруг города — не хуже моих, только смертельные. К концу ноября мы сидели в полукольце, и оставалась одна ниточка на север, на Москву, по которой ещё шли обозы и раненые. Командарма нашего сменили — пришёл новый, Болдин; говорили о нём разное, но при нём армия перестала только пятиться и начала огрызаться, бить в ответ.

И вот что я запомнил навсегда: город не встал. Завод — тот самый, где работал отец, — под бомбёжками, с выбитыми стёклами, на морозе чинил пушки и пулемёты, точил снаряды. Оттуда, из грохота и копоти, за какие-то десять дней вышел бронепоезд — весь в клёпаной броне, ощетинившийся стволами, — и ушёл на позиции. Ремонт оружия не встал ни на сутки. Половину станков к тому времени уже увезли на восток, на Урал — я видел эти эшелоны на вокзале, длинные, бесконечные, укрытые брезентом, — а то, что осталось, работало за десятерых. А в лесах за спиной у немца жгли его обозы наши партизаны — сотни отрядов по всей области, мужики и бабы, старики и такие же мальчишки, как я, только те ушли в леса, а я остался на крыше.

Как-то в ноябре нам зачитали приказ Военного совета армии. Мы стояли, продрогшие, а командир читал — сухие, казённые строчки, но от них теплело в груди сильнее, чем от любого костра. Что противник под Тулой остановлен. Что потерял до сотни танков. И дальше — не приказ даже, а будто наказ отцовский: держите крепче винтовку, имейте всегда под рукой гранату и бутылки с горючей смесью, беспощадно жгите его танки — и победа будет за нами. Я тогда крепче стиснул свои клещи. Винтовки мне так и не дали. Но я решил, что и клещами буду держаться до последнего.

6 декабря всё повернулось. Не сразу мы это поняли — но повернулось.

Мороз в те дни стоял лютый, под тридцать, воздух звенел и обжигал ноздри, ресницы смерзались в куржак. И вот в этот-то ледяной, безжалостный холод из-под Москвы покатилось наше наступление — огромное, на тысячу вёрст, — и Тула, наша осаждённая, полуокружённая Тула, вдруг оказалась не последним рубежом, а тем краем, откуда немца погнали назад.

Вести пошли одна другой радостнее, и мы ловили их у чёрной тарелки репродуктора, боясь дышать. Конники генерала Белова ударили от Каширы. Армия Голикова пошла от Михайлова. А 8 декабря поднялась и наша 50-я — вся, по всему фронту, — и двинулась вперёд, на юг и юго-восток, тесня немца за реку Упу. Освободили Сталиногорск. Освободили — и у меня перехватило горло — Ясную Поляну, толстовскую усадьбу, где почти два месяца топтался чужой сапог. Потом Щёкино, Плавск, Богородицк.

В ночь на 13 декабря репродуктор сказал то, чего мы ждали два бесконечных месяца, — тем же ровным голосом, что осенью читал про отступления, только теперь от этих слов хотелось плакать и смеяться разом: провалился немецкий план окружения Москвы. А «Комсомольская правда» вышла с одним-единственным словом через всю первую полосу, и это слово передавали из уст в уста, писали мелом на заборах, повторяли, как молитву: «Тула выстояла».

Выстояла. Мы выстояли.

Я стоял в то утро на своей крыше — уже не с клещами, просто так, — и смотрел на юг. Дым там был другой. Не близкий, не наш — он отходил, уползал за горизонт вместе с немцем. Над Тулой было чистое, вымороженное, звонкое небо, и впервые за два месяца оно не казалось мне враждебным. Внизу шёл по улице человек в заиндевелой шинели, и я вдруг подумал — а ну как отец? Оказалось, не отец. Отец вернётся позже, весной, — постаревший на десять лет, с рукой на перевязи, но вернётся. Многим повезло меньше.

Мы выстояли. Но я не хочу, чтобы это слово звучало легко, — потому что цена ему была страшная.

Когда наши пошли вперёд и стали открываться освобождённые районы, оттуда поползли такие вести, что взрослые замолкали на полуслове. По области немец сжёг больше шестисот деревень. Тысячу школ — тысячу! — тех самых, где мы сидели за партами. Спалил больницы, разграбил библиотеки, угнал скот, вырубил сады. А главное — люди. Тысячи замученных, убитых, униженных — не на фронте, а просто так, за то, что они наши, тульские. Это не строчки из справки, которую я прочитал уже стариком. Это были наши деревни. Наши люди. Соседи, у которых я мальчишкой воровал яблоки.

Был среди тех, кто не дожил, паренёк не старше меня — Саша Чекалин, партизан-разведчик. Немцы его схватили и казнили. Ему дали Героя посмертно. Я часто про него думал: вот ушёл бы я тогда, в октябре, в леса, как грозился, — может, и моя судьба сложилась бы так же. Меня спасли кузнечные клещи и упрямый командир, отправивший мальчишку на крышу вместо окопа.

А тот мальчишка с клещами — это был я, Всеволод Строков. Нас, таких, была вся Тула: пятнадцатилетние на крышах, старухи с лопатами на рвах, отцы у станков и у пушек, комиссары, ползущие в огонь за ранеными. Мы не были героями из книжек. Мы просто не могли уйти. Это был наш дом, наша Упа, наш кремль, наши обледенелые улицы — куда нам было уходить?

Прошло тридцать пять лет. В декабре 1976-го Туле дали звание Города-героя — за мужество и стойкость её защитников, за те сорок с лишним дней, что решили судьбу Москвы с юга. Я был уже седой, когда услышал об этом, и, честно скажу, подумал не о звёздах и не о наградах. Я подумал о комиссаре Агееве, о его восьмой вылазке. О старухе с лопатой. Об отце с рукой на перевязи. О тех, кого сожгли в деревнях. Звезду эту заслужил каждый из них.

Пройдите теперь по проспекту Ленина — это и есть наша улица Коммунаров, где мы клали баррикады из мешков с землёй. Ничего не напоминает о той осени: трамваи, витрины, фонари, спешат люди. Так и должно быть. Мы ведь для того и стояли — чтобы здесь снова было тихо, светло и мирно. Чтобы вы шли по этой улице и не знали страха.

Мы просто не могли уйти. Это был наш город.